Беседа христианина с магометанином об истине Пресвятой Троицы

Ибрагим, старый татарский мулла, был хороший знакомый псаломщику Ивану Федотовичу, который умел прекрасно говорить по-татарски; они часто рассуждали о вере и спорили, какая вера лучше – татарская или русская.
Однажды после долгого спора Ибрагим сказал:
- Ты умный человек и если бы ты согласился прочитать наш Коран, то наверно сделался бы добрым магометанином.
- А я тебе хотел сказать, что ты очень добрый человек, – отвечал псаломщик, – и если бы ты узнал нашу веру, если бы хотя прочитал Новый Завет, то полюбил бы христианство и постепенно убедился бы в его правоте и принял бы крещение.
- Знаешь что, воскликнул мулла, дай мне твой Новый Завет, а я тебе дам Коран. Назначим 40 дней сроку, чтобы нам узнать новую книгу чужой веры, а до того времени не будем говорить о вере ни слова и даже видеться друг с другом не будем.
Как сказали, так и сделали. Иван Федорович начал читать Коран, а Ибрагим Гасанов Новый Завет. Хотелось им при встрече друг с другом поговорить, но, помня свои зароки, они расходились молча; и только на 40 день Ибрагим рано утром пришел к псаломщику с книгой; щеки его горели и глаза блестели: он хотел говорить о Евангелии и о Посланиях Апостольских, но удержал себя и спросил псаломщика:
- Понравился ли тебе Коран?
- Многое понравилось, отвечал псаломщик, но это я знал и раньше из христианских книг, которые написаны до Магомета и из которых Магомет научился, как проповедовать людям, что Бог велик и свят, что мы должны в том полагать свою жизнь, чтобы слушаться воли Божией, покоряться той участи, какую Он нам посылает, помогать бедным и пр.; не правда ли, ты всё это читал в Новом Завете?
- Читал, но ведь Магомет учил еще многому, кроме того, что ты сказал. А всё, что Магомет говорил сверх Нового Завета, мне не понравилось,- отвечал псаломщик, – но, если я начну говорить об этом, ты рассердишься, а лучше ты обрадуй меня, – расскажи, что тебе понравилось в христианской вере.
- Мне почти всё понравилось, отвечал мулла: я жалею, что раньше не читал ваши книги; ты знаешь, я прямой человек и не люблю лукавить, как другие, а потому хоть и тяжело мне признаться, но скажу тебе, как доброму человеку по секрету от моих жен и приятелей, что когда я читал слова Иисуса о прощении врагов и любви к Богу, то я плакал от радости и целовал книгу; а когда прочитал о подвигах Апостола Павла в Деяниях, то дал себе слово больше некогда не проклинать его, как делал раньше. Но всё-таки я не могу быть христианином. Вот ты сказал, что Магомет ничего доброго не прибавил к христианской вере, а я скажу: хотя много доброе он убавил, но и прибавил одно доброе: лучше сказать – исправил вашу веру в одном правиле. Он сказал, что Бог один, а учите, что богов три: Отец, и Сын, и Святой Дух.
Федотович замахал руками и воскликнул:
- Мулла, как тебе не стыдно клеветать на нас! Пусть, – прибавил он спокойнее, – пусть такие глупости говорят ваши невежды – торговцы, или те хитрецы, которые, рассуждая о вере, не истины ищут, а стараются обмануть простых людей, а ты ведь не напрасно называешь себя прямым человеком; ну, скажи, где же ты прочитал в Новом Завете о трех богах? Ведь Иисус Христос прямо говорит: “Сия же есть жизнь вечная, да знают Тебя, единого истинного Бога” (Ин. 17, 3).
- Так, так, – отвечал Ибрагим. – Апостол Павел говорит: “Один Бог и Отец всех, Который над всеми, и через всех, и во всех нас” (Еф. 4, 6). И много других есть изречений в Новом Завете о единстве Божием, а потому что другим изречениям выходит, что и Иисус есть Бог, Святой Дух – Бог; значит три Бога?
- Поговорим об этих изречениях подробнее, – сказал Федотович. – Я по крайней мере вижу, что ты всё-таки читал мою книгу, а поэтому я успокоился. Итак, ты согласен с тем, что в Евангелии Иисус Христос признается Богом?
- Знаю, зачем ты меня об этом спрашиваешь: прежде, со слов наших старых мулл, я говорил, что в Евангелии Иисус не признает Себя Богом и что это выдумали позднейшие христиане, начиная с Апостола Павла. Теперь, прочитав Евангелие, я знаю, что в нем изложена та же самая вера, которую проповедовал Павел и которую вы содержите, потому что, если Иисус и не сказал ни разу прямо: “Я Бог”, то всё-таки давал всем понять, что Он Бог, потому что говорит: “Я и Отец одно”, и когда его спросили: “Кто же Ты?”, Он отвечал: “Из начала Сущий” (Ин 8, 25), а затем прибавил: “Прежде нежели был Авраам, Я есмь” (38).
- Ах, как мне радостно слышать слова евангельские их твоих уст! – воскликнул снова псаломщик Федотович на этот раз уже не с гневом, а с удовольствием. – Как рад я, что ты больше не будешь обвинять Апостола Павла и христиан в искажении Евангелия.
- Напрасно радуешься, – ответил мулла, – пока я думал, что учение о Троице выдумали христиане, я не считал Евангелие учением многобожников, а теперь, хотя полюбил твое Евангелие больше прежнего и прибавлю потому что секрету – больше нашего Корана, но вижу, что наравне с самыми святыми истинами о жизни нашей, оно содержит учение о трех богах.
Псаломщик опять заволновался:
- Да ведь сам же ты привел слова Нового Завета о единстве Божием.
- Да тем хуже, что Завет ваш сам себе противоречит: сколько ни говори, что Бог един, но если у Бога есть еще Сын, то будет два бога, а если есть еще Дух Святой, Который не Отец и не Сын, то уже выйдет три бога, а не один.
Когда мулла говорил эти слова, то к говорящим подошел сгорбленный старичок-странник, одетый очень бедно, в лаптях, в широкой шляпе, опираясь на простую палку. Он поклонился сидевшим на бревнах собеседникам и видимо готовился попросить у псаломщика гостеприимства, но, услышав последние слова татарина, он друг встрепенулся, вытянулся во весь свой рост и, остановив рукою псаломщика, который хотел что-то сказать, обратился к Ибрагиму с вопросом
- А ты Евангелие прочитал?
- Да, – сказал тот, – и Евангелие и Послания.
- Слава Богу, вздохнул странник: уже за одно это скажу тебе, что ты хороший человек.
- А ты, старик, какой человек? – спросил мулла, удивляясь его смелости и не зная, сердиться ли ему или смеяться: меня хорошим вся деревня называет, а твою похвалу, пожалуй, назад возьми: тебе Федотович и так даст кусок хлеба и ночлег.
- Да, я и голоден и спать хочу, – сказал старик, – и человек самый худой, но Спаситель мой, Христос, лучше всех, и для Его славы и для спасения твоей души я буду не спать всю ночь и не есть сегодня и завтра, если только ты согласишься один час поговорить со мною о Пресвятой Троице.
Мулла с удивлением смотрел на этого нищего, которого бледное лицо разгоралось, а глаза устремлялись к небу.
- Зачем тебе голодать, – сказал он, – вижу, что ты человек благочестивый, пойдем все трое ко мне, подкрепимся пищей и послушаем тебя.
Когда они вошли в дом, то две жены муллы с удивлением посматривали из-за занавески на вошедшего нищего, – Федотовича они и раньше часто видели у своего господина и ему не удивлялись. Однако, когда мулла подошел к занавеске брать от них кушанье, то они молча подавали ему всё так, как нужно для трех человек.
Приняв пищу вместе с гостями, мулла обратился к гостю-старику:
- Дед, я догадался, о чем ты будешь говорить мне, но я это слышал уже от его сына-семинариста (он указал на псаломщика), ты наверно скажешь, что Бог один, но в Нем три личности, и три эти личности составляют одно, как в солнце свет и теплота одно, или во рту человека дыхание и слово, а человек один. Только мне эти сравнения показались пустыми: я сам могу назвать тебе много вещей, которые состояли из отдельных частей, а все части составляют одно; вот и стол: у него четыре ножки и пятая – доска, а стол один; в окошке четыре стекла, а окно одно; только это всё не к делу.
- Отчего же не к делу? – закричал Иван Федотович.
- Потому что – то вещи, а то живые существа. Вот найди мне, чтоб две курицы составили одну птицу, или три льва – одного зверя, или три человека – одного. Это ты мне никогда не покажешь: всё будет три человека, а не один, и богов у вас три, а не один.
- А если покажу? – тихо спросил старик.
- Если покажешь, воскликнул мулла, то я обещаю быть христианином и крещусь! Только ты никогда мне этого не покажешь, прибавил он торопливо и еще громче, потому что услышал сердитый кашель за занавесками.
- Никогда ты мне этого не покажешь и христианином я не буду, а скорее тебя обращу в ислам, – снова заговорил он громко, – пойдем продолжать нашу беседу на улицу – сперва ты говори, а потом я, а здесь пусть убирают со стола.
Федотович взялся за шапку и шепнул мулле:
- Однако у тебя сердитые жены, уйдем от них поскорее.
Усевшись по-прежнему на бревнах, мулла засмеялся и сказал:
- Вот не могу научиться вашему терпению к жене. Всякое непослушание или вмешательство в мой разговор со стороны жен меня так сердит, что не будь вас, я бы поучил их. Ваш Павел говорит, что муж и жена одно тело, а я так себя чувствую, что как будто я – свет, а они – темнота, я – тепло, а они – холод; где я, там нет им места, а как они забирают место, так меня теснят. Ну, как это может быть, чтобы два или три существа стали одно? Отец, и Сын и Св. Дух – один, два, три: три бога, а не один.
- Ты хорошо начал беседу, – сказал старик, – и вот теперь будем говорить дальше.
- Ну, говори, буду слушать.
- Нет, – отвечал старик, – говори ты сам, а я буду тебя спрашивать, чтобы не моя, а твоя душа сказала истину. Скажи мне прежде: всегда ли ты одинаково чувствуешь свою борьбу с женами за преобладание в доме; это скажи прежде, а потом скажи: со всеми ли людьми ты такую борьбу чувствуешь, как будто вы друг друга вытесняете с места, или с некоторыми хуже чувствуешь, а с некоторыми лучше?
Мулла немного помолчал, а потом ответил:
- Конечно, чувства мои к женам бывают разные; когда рассердишься, то, кажется, на целом свете нам тесно втроем; когда бываешь спокоен, то они мне не мешают, ну, а ведь, особенной нужды в них я тоже не чувствую – мне 65 лет, да им под 60 лет, нам не до нежностей: прошло наше время.
- Пусть будет так, – сказал странник. – Теперь скажи мне, не чувствуешь ли ты иногда нужду в том, чтобы жены были близко от тебя, не для удовольствий, а для сердечной беседы, особенно, когда на долгое время уйдешь от них?
- Ну, конечно, иногда и соскучусь по своим старухам, – отвечал Ибрагим, – только мы ведь хотели говорить о Боге, а не о женах.
- Дойдем и до Бога, – был ответ странника, и лицо его озарилось кроткой улыбкой, – скажи мне еще, мулла, кого ты любишь кроме жен? Есть у тебя дети?
- Есть милый сын мой, добрый шакирд в Казани и красавец какой! Ах, как мне скучно бывает, если долго не вижу его; теперь ожидаю его к себе со дня на день. Он такой ласковый мальчик и, хотя гораздо ученее меня, но всё не хочет обидеть старика своим превосходством и спрашивает моих объяснений, а того не понимает, глупый мальчик, что я сам вижу, насколько он умней меня, и радуюсь этому, а еще больше радуюсь, что вижу его смирение и желание уступить мне. Была у меня еще дочка, да умерла бедная.
- Скажи теперь, добрый мулла, – продолжал старик свои вопросы, – для сына и для тебя везде довольно места и вы не мешаете друг другу, как мешают тебе жены?
Лицо муллы озарилось блаженной улыбкой и, когда он начинал говорить о своем любимце, то так увлекался, что забывал главную цель беседы со странником.
- Что ты говоришь мне! – воскликнул он. – Да если бы мы были среди моря на маленьком камне, то нам было бы не тесно: мы бы и там уступали место друг другу и каждый из нас готов бы броситься в воду, чтобы спасся другой.
- Видишь, мулла, – сказал странник, – не всегда и не все люди мешают друг другу. Не расскажешь ли ты нам, бывают ли такие минуты, когда и с женами ты так же дружен бываешь, как с сыном?
Мулла продолжал говорить уже как бы не для странника, а самому себе, отдаваясь голосу своего сердца.
- О, да, только это бывает во время общей грусти, когда мы вспоминаем о нашей бедной Фатиме. Это была такая добрая, кроткая душа, что обе жены мои любили ее одинаково; так любили ее, что и Соломон Царь не мог бы отгадать, кто их двух жен была ее матерью. Добрая душа умершей дочери только о том и старалась, чтобы в доме был мир, и когда мы ладили, она прыгает от радости, точно ей сто рублей подарили.
- Еще будь добр, скажи мне, когда ты сам бываешь ближе к истине: тогда ли, когда ссоришься с женами за преобладание в доме, или вспоминаешь с ними о дочери?
- Ну, что и спрашивать об этом, – засмеялся Ибрагим, – в ссорах нет ничего хорошего, а одна только глупость, когда мы говорим с женами о Фатиме и поплачем с ними, то я вижу, что я и не злой человек и они добрые бабы, а потом, смотришь, опять шайтан пройдет и спутает нам головы и мы мучаем друг друга бранью точно забываем, что это глупо и жестоко. А когда снова вспомним Фатиму, то я по лицам старух читаю их мысли; да и сам думаю о том же, думаю: “Вот кабы всегда на душе у нас так было, то и за деньги не стали бы браниться и ссориться: мир и любовь дороже золота”. Да, наша добрая Фатима, Бог лишил нас твоего присутствия, но мы когда говорим о тебе, то у нас трех бывает как бы одна душа, потому что всё злое уходит от нас, а остается только доброе; мы даже чувствуем все трое, о чем каждый из нас думает; нам даже иногда кажется, что и Фатима сидит среди нас и улыбается нашему единодушию.
Странник взял муллу за руки и сказал:
- Мулла, ты больше не скажешь, что невозможно двум или трем существам стать одним! Не твои ли были сейчас слова, что одна душа и одни мысли бывают у вас всех трех?”
Мулла встрепенулся:
- Ты поймал меня на словах, хитрый старик! – воскликнул он, но без гнева, а, напротив, с радостью. Потом он опустил голову и заговорил медленно. – Да, я узнал что-то новое и от тебя, и от самого себя; ты умный и хороший человек. Скажи только мне сам потолковее, что следует их моих признаний.
- Изволь, – кротко и радостно заговорил странник. – Из твоих признаний выходит, что люди потому только не могут верить в то, что три Лица Святой Троицы составляют одно Божественное существо, потому только, говорю, что они, враждуя друг с другом, думают, будто всякий человек или вообще всякое живое существо противно другому и мешает ему, так что не может один и другой быть одним существом. Выходит дальше, что это враждебное чувство противоположности, это борьба людей слабеет, когда они не поддаются шайтану, который ссорит людей и мутит их разум. Тогда они чувствуют любовь друг к другу и радуются взаимной близости своей так, что им не тесно, а радостно бывает вместе, а когда хотя бы один такой любящий человек освободится от тела, и только чистый дух его останется в памяти и в сердце людей, то вместе с грустью о видимой разлуке с ним близкие люди чувствуют, однако, и близость к себе умершего, и взаимную друг с другом привязанность так сильно, как будто бы у них одна душа. А я тебе прибавлю вот что: Отец никогда не ссорится с Сыном и Св. Духом, и никогда не разномыслят, и шайтан не может путать Их ум, и они никогда не разлучаются друг с другом. Теперь скажи: если даже для нас, грешных людей, бывают такие минуты просветления, когда всякая рознь исчезает между нами, то не больше ли еще сознают всегда Свое единство Отец, и Сын, и Святый Дух? И если ты и родные твои в самые разумные часы твоей жизни чувствуете единство души, то зачем называешь ложным наше учение, что Отец, и Сын, и Дух Святой один Бог, а не три бога?
Слушая эти новые для себя слова, мулла широко открыл глаза и даже рот от изумления; долго не мог он ничего говорить и тер свой лоб рукой.
- Постой, еще одно слово, – заговорил он наконец, – ведь по-твоему выходит, что не только Бог может быть один и в то же время троичен, но, и мы, люди, можем быть такими, а ведь всё-таки мы все не одно. Пусть мне иногда кажется, что душа моя сливается с другими, кого я люблю, но, ведь, я не всех люблю, да и те, кого я люблю, всё-таки остаются отдельными существами.
- Друг мой! – сказал в ответ старик, всё смягчая свой голос. – Ведь ты сам сказал, что твое единство с другими ты чувствуешь не тогда, когда заблуждаешься, а, напротив, когда бываешь настоящим разумным человеком. Если это с тобой бывает не часто, а с другими почти никогда, то разве этим мы измеряем истину? Ведь все люди постоянно грешат, а всё-таки мы оба с тобой скажем, что грешить неразумно, что справедлива только добродетель, хотя и редко встретишь ее на земле.
- Хорошие слова ты говоришь, – задумчиво прервал его речь Ибрагим, – но трудно поверить мне, чтобы душа моя могла сродниться со всеми людьми, даже с врагами.
Тут в разговор вмешался псаломщик:
- А разве тебе не понравилось учение Иисуса Христа, что ближний наш есть не только всякий наш родственник, или друг, но и всякий вообще человек?
- О, конечно, понравилось, особенно полюбилась мне притча Иисуса о Милосердном Самарянине: увидел самарянин врага своего еврея, брошенного разбойниками чуть живым, мимо которого проходили свои люди и брезговали, чтобы остановиться и помочь ему; увидел это самарянин, слез с осла своего и обмыл раны больного, положил его на осла и привез в город в гостиницу, а сам шел пешком. Да этот самарянин был родной для всех. И я согласился признать, что чем лучше и умнее человек, тем больше он людей считает себе друзьями, а самый лучший тот, кто всех любит и никого не считает врагом.
- И еще более родным для всех может быть человек, – продолжал речь странник, – если он отдает себя на служение Христу, тогда у него своих собственных интересов вовсе нет и ничем его нельзя рассердить и вступить в борьбу за себя с другими. Тогда его душа связана с душами ближних и он чувствует их скорби и их грехи, как бы свои собственные. Помнишь, как восклицал Павел Апостол в послании к Галатам: “Дети мои, для которых я снова в муках рождения, доколе не изобразится в вас Христос!” (Гал. 4, 19) и в другом месте он радуется доблестям христиан, как бы своим собственным: “Итак, братия мои возлюбленные и вожделенные, радость и венец мой, стойте так в Господе, возлюбленные” (Флп. 4, 1); а вот его чувства к слушателям его проповеди: “Уста наша отверсты к вам, Коринфяне, сердце наше расширено. Вам не тесно в нас” (2 Кор. 6, 11-12). Такие чувства у святого Апостола к чужим для него людям, а может ли иметь лучшее чувство даже мать к своему ребенку?

28 августа, 2010 | Раздел Православная страница